Сон Гаршина И. А. Бирштейн

XBH366611 Portrait of the author Vsevolod Mikhailovich Garshin (sepia photo) by Carrick, William Andreevich (1827-78); sepia photograph; Private Collection; British, out of copyright

Психоневрологический этюд к вопросу о самоубийстве.

  «Я видел себя заблудившимся в широком поле, безбрежном, как море. Поле было голое, почва раскаленная. Надо мною сверкало небо с каким-то красноватым отливом, и мне почему-то казалось, что это разжиженная кровь. И, несмотря на дневной свет, на небе была звезда, которая шла впереди меня и словно указывала путь. «А почему я должен идти именно по ее направлению», — думалось мне, и я, наперекор звезде, повернул в обратную сторону. И что же? Она какая-то роковая, властная, снова очутилась впереди меня, на моем пути. С упорством, наяву мне несвойственным, я повернул влево и даже страшился взглянуть на небо. Я опустил голову вниз и все же чувствовал ее над собою. Я остановился, присел отдохнуть — недвижно стояла и моя звезда. Мне казалось, что я отдыхал долго. Я вскочил и бросился бежать в противоположную сторону. Бежала и звезда со мною и, наконец, предо мною открылись неясные очертания города. Я ускорил шаги, но на пути моем вырос густой лес из пальм всевозможных видов. Я очень люблю пальмы, но тут они сердили меня, потому что я не видел выхода из этого леса. А, между тем, шум из города усиливался. Я слышал явственно крики и стоны и пламенно желал поскорее прийти на помощь кому-то. Сквозь густые верхушки деревьев я с трудом отыскал свою звезду. Она горела еще ярче, а небо темнело и сумеречные тени уже двигались. Лес остался далеко у меня позади. Город был в двух шагах от меня… И, вдруг, звезда моя погасла. Темнота густая, беспросветная хлынула на меня… Я проснулся, но долго недоумевал, во сне ли это было или у меня бред наяву…» 

Как известно, Гаршин страдал тяжелым неврозом, приведшим его к самоубийству на ЗЗ-м году его жизни. Формой самоубийства он выбрал прыжок в пролет грязной лестницы своей квартиры. Его подняли разбитого, с переломанной ногой. На вопрос, очень ли ему больно, умиравший ответил: «Что значит боль в сравнении с тем, что здесь и он указал на сердце… Страдая периодическими обострениями депрессивных состояний, он искал спасения во многом: в физическом труде, в поездках на юг. И вот как раз, 17 марта 1888 года, накануне предполагавшегося отъезда на юг, «предчувствуя» приближение нового проявления безумия, Гаршин привел над собой в исполнение смертный приговор.

Внимательное рассмотрение биографических данных, имеющихся в достаточном количестве (к сожалению, о ранних детских переживаниях писателя, об отношениях его к родителям, в частности к матери, брату и др., мне немногое известно), дает возможность более или менее точного определения натуры Гаршина. Эта возможность вытекает из знания основных психологических положений, разработанных и утвержденных Альфредом Адлером и его школой. Как известно, сновидения («во сне или бред наяву») значительно облегчают наши психоаналитические задачи. Поэтому я намерен использовать приведенное сновидение для того, чтобы в конечном результате его анализа суметь приблизиться к схематическим очертаниям душевной конституции Гаршина.

Итак: «Я видел себя заблудившимся в широком поле, безбрежном, как море…» Символическое изображение чувства своей беспомощности, растерянности, инфантилизма — в общем — «малоценности» на земле, в условиях реальности. «Поле голое, почва раскаленная»«Голое поле» — это пустыня, где человеку нечего делать, где грозит ему гибель со всех сторон. «Раскаленная почва» обжигает ноги и, естественно, ведет к желанию уйти или подняться выше, значит, к невозможности, то есть нежеланию пребывать на нестерпимой почве пустыни — реальности. (Подчеркнутая тенденция обесценить земное и психологическая мотивировка отшельничества, аскетизма). Стремление подняться в высь выражено в восприятии «сверкающего неба». Однако и оно отражает в себе «раскаленную почву» и «красноватый его отлив напоминает разжиженную кровь». Это — сомнение, нерешимость, колебание в бесповоротном выборе жизненного плана: оставаться на земле невозможно (чувство малоценности обусловливает сверхкомпенсацию); взгляд обращается к небесным высотам, которые все же лишены идеалистического колорита, ибо, отражая в себе «раскаленную почву», немногим отличается от земных низин!

Почему красноватый отлив неба сравнивается с цветом «разжиженной крови»? Не указывает ли разжижение крови на отсутствие цельности, на раздвоение души, личности, сердца — «крови»? Нельзя ли в этом символе увидеть продолжение того же психического тормоза, мешающего прийти к определенному решению в утверждении того или другого жизненного пути? В сновидении совершается своего рода проба, примерка: душевные импульсы подвергаются разносторонней оценке и освещению. Отмечаются явные черты конфликта и борьбы. С кем и ли чем? С жизнью, со вселенной, а видимо — с самим собой в форме «якобы» искренних, а в действительности, — симулятивных попыток остаться на земле, ориентироваться в реальном, ибо «небо», отражая «земное» идентифицируется с реальностью.

Таким образом, симуляция сводится к кажущемуся примирению с действительностью. Такого рода психические усилия, такую внутреннюю борьбу между сознательными элементами и бессознательным стремлением к «сверхкомпенсации», к отрешению, либо видоизменению действительности, нам приходится встречать сплошь и рядом при анализе невротических натур. Уже сама инсценировка борьбы дает нам повод к заключению о ее свойстве как бессознательной, а иной раз почти сознательной душевной конструкции, психического приема, имеющего в виду, в перспективе, все же восторжествование истинного смысла натуры: реализации властолюбия (der Wille zur Macht, Ницше), поднятия «к верху», парению над миром и, в конце концов, наивозможно близкого подхождения к принципам Божественности. И действительно: «несмотря на дневной свет, на небе была звезда, которая шла впереди меня и словно указывала путь». Дневной свет, как образное выражение реальной жизни, не должен и, значит, не может препятствовать поступательному движению личности к галлюцинаторной (для сновидца — с печатью реальности), фиктивной, ибо недосягаемой конечной точке — звезде.

Эта «звезда» указывает, то есть дает направление единственно серьезно намеченному пути «к верху». И в ней сосредоточено содержание всей динамики фиктивного жизненного плана «нервнобольного» Гаршина. И все-таки, еще раз демонстрация борьбы с самосозданной фикцией. На этот раз, быть может, в антиципации мотивов, влекущих к смирению, к примирению с действительностью и отрешению от недостижимого. Страх, неуверенность в своих силах диктуют Гаршину сознательную мотивировку для якобы необходимого отступления от миражных импульсов, и он восклицает: «А почему я должен идти именно по ее направлению… и я, наперекор звезде, повернул в обратную сторону». Упомянутые чувства неуверенности, сомнения в своих возможностях приводят Гаршина к реконструкции тормозящих элементов, ибо заветный идеал его психической структуры — это сохранить во что бы то ни стало непомерно высокое (сверхкомпенсаторное) стояние своей личности, всеми силами оберегать ее от возможного понижения ее уровня. Отсюда результируют психические задержки пред моментами бесповоротных решений и целый ряд предохранительных мероприятий, («Memento» Адлера), реализующихся в стройной, целесообразной и планомерно разработанной системе психоневротических симптомов.

Видимые симптомы, непонятные иногда на первый взгляд психоневрологу и совершенно чуждые, как бы абсурдные, для самого невротика — при детальном рассмотрении (анализе) дешифрируются в виде глубокомысленных, закономерных действий и чувствований, всецело согласующихся с основным, окаменелым содержанием характера, который в каждом отдельном случае невротического заболевания сводится к схематической и весьма определенной чувственной формуле: к власти и превосходству над всем миром. Чтобы осуществить, реализовать эту абстрактную формулу имеются два кардинальных пути: непосредственной, прямой, активной агрессивности и путь обходный, также агрессивный, но пользующийся пассивными, ложно-мазохистическими приемами — средствами, которые в качестве компромисса склонны обслуживать в равной мере тенденцию поступательной агрессивности и столь нужное оберегание личного «я» — в тех случаях, когда таковому грозит реальная или подтасованная, галлюцинаторная возможность поражения или укорочения.

 Первый путь — это путь людей, стремящихся к идее могущества и превосходства в пределах человеческих достижений. Принадлежа к категории приблизительно нормальных («приблизительно» потому, что абсолютной нормы не существует: тенденциозное стремление к «власти», присущее всему человечеству, содержит в себе понятие фикции. Вне ее нельзя себе представить возможности мышления и действий. В ней — динамика жизни), они развивают операционную деятельность своих стратегических задач на прочной основе земного фундамента. Они знают, чего хотят, они знают, что могут, они владеют почти безошибочной самооценкой и поэтому, легко ориентируясь в условиях военно-жизненных операций, без аффективных трудностей или с кратковременным чувством неудовольствия отступают там, где внутренний голос надлежащей самооценки подсказывает им истинную (не галлюцинаторно-тенденциозную) возможность поражения. Реагируя трезво, без чувственного ударения, без предвзятости, они склонны всякий раз, когда приходится перенести главную базу активных мероприятий в сторону меньшего сопротивления, в расчете на реальный выигрыш и, таким образом, переходят к очередным делам жизни с принятием формулы искреннего смирения. Второй путь присущ людям с так называемым «нервным характером». Этот последний отличается от «нормального» исключительно тем, что фикция, в нем заложенная (также ведущая к принципу власти), установлена вне сферы социальных возможностей. В силу упомянутого выше «чувства малоценности» и связанной с ним неудачной компенсации, создается психический феномен «сверхкомпенсации», родственный или, вернее, идентичный принципу «мужского протеста». Динамические моменты агрессивности уже не в состоянии черпать удовлетворения из содержимого примитивно-естественных реальных комбинаций. Они простираются далеко за пределы существующего и фиксируются на какой-либо миражной, отвлеченной (однако истинной для субъекта) точке — путеводной звезде. Эта точка и есть та конечная цель, к которой красными нитями тянутся все частные психофизические проявления природного, фиктивного жизненного плана-характера. К этим проявлениям относятся галлюцинаторные представления: действия, душевные выражения, симптомы — «язык органов» (die «Kwrpersprache» Адлера) и все прочие видимости. «И я, наперекор звезде, повернул в обратную сторону». Во-первых — почему «наперекор»? Потому что «должен» идти по ее направлению вызывает закономерный для невротика протест: для него понятие о «должном» существовать не может, так как всякое навязанное законопризнание связано с чувством подчинения, а это отвергается человеком, водрузившим себя в центре вселенной н, наподобие Божества, определившим себя единственной и высшей законодательной инстанцией. Весь мир разделен им на две части, согласно формуле: «я — и все остальное». Отсюда типичный внутренний конфликт, борьба с самим собой, своего рода зеркальная дуэль. Гаршин протестует против того «должного», которое он сам себе навязал и для себя же узаконил.

Характерна, далее, бессознательная аранжировка такого рода борьбы. Она инсценируется для целей «демонстрации ad loculos» низложения одной части раздвоенного «я», части рассудочной, сознательной, логической и победоносного торжества другой части, влекущей вверх, к власти над миром, к необходимым принципам человекоотрицания и человеконенавистничества. Словно оправдываясь пред самим собой, пред людьми, сознательно- этическими мотивами совести, пред всем, что связано с понятием морали, Гаршин пытается предстать в наиболее выгодном освещении, показывает свои честные намерения примкнуть к социальным условностям разграничения между добром и злом и якобы «наперекор» якобы ненавистной звезде, поворачивает в другую сторону. Мы верим сознательной правдивости этого психического приема, как вынуждены верить словам и действиям актера, слившегося воедино с избранной им самим ролью. Мы верим сознательной маске ангела на бессознательной, принципиальной и, значит, истинной духовной физиономии Люцифера, верим в такой же степени, в какой верил и сам Гаршин видимой, показной части своего раздвоенного «я». «И что же? Она, какая-то роковая, властная, снова очутилась впереди меня, на моем пути».

Но что же, в самом деле?.. Усыпив угрызения совести попытками реабилитации («она роковая, властная», от которой нельзя уйти), преследующей цель изобразить пред собой и другими (видимый) образ доброго гения, Гаршин все же фактически не отрывает взора от демонической звезды своей «преступной» (антисоциальной — ибо асоциальной) натуры и, как это всегда бывает, детерминирует отрицательную сущность своего «я» путем проекции на нечто внешнее, тождественное с понятиями фатума, судьбы, власти… Ведь не он виноват, так как она — «звезда роковая и властная снова впереди» на его пути. Но, в действительности, кто видит ее впереди? Кто установил ее впереди себя? Кому указывает она дальнейший и единственно-закономерный путь? И, наконец, кто наделил ее свойствами рока власти и т.п.? Конечно — сам Гаршин! Вслед за этим — еще одна повторная попытка подчеркнуть пред своей раздвоенной личностью и пред миром несомненную наличность этических начал: «с упорством, наяву мне несвойственным, я повернул влево и даже страшился взглянуть на небо». Гаршин инсценирует сомнение в своих силах, создает бредовую идею о невозможности фиктивных реализаций, конструирует страх взглянуть на «небо» (запретный для его сознания и исключительно желаемый для всей душевной констелляции плод), симулирует отступление и погружается в ложно-мазохистическое чувствование, поворачивая «влево» от утверждающей «правоты» истинных влечений своей личности. Преднамеренность такого приема выявляется из последующих фрагментов сновидения: «я опустил голову вниз и все же чувствовал ее над собой. Я остановился, присел отдохнуть — недвижно стояла и моя звезда».

Прилагая сознательные волевые усилия к тому, чтобы убежать от своего двойника, преследующей его тени, Гаршин тут же обнаруживает неискренность такого рода отступления, вытекающую из только что приведенных моментов сновидения; иначе говоря, со своим индивидуальным содержимым, со своей «тенью», с императивом своей личности он воистину расстаться не может, то есть не хочет. Как во всех случаях невротических констелляций, пациент, жалуясь врачу на те и ли иные симптомы, тягостные для него, обращаясь к нему с «искренней» просьбой излечить его, и в то же время повинуясь бессознательному велению своего характера, продуцирует целесообразные и нужные ему симптомы заболевания, точно так же и Гаршин старается усыпить бдительное око общественного мнения, выставляя на первый план и подчеркивая долженствующий быть видимым для всех протест против своей же непосредственной антисоциальной натуры. И наряду со словами: «я остановился, присел отдохнуть», констатирует, что «недвижно стояла и моя звезда». Застывшее, недвижимое, окаменелое содержание непосредственного, настоящего существа Гаршина! «Мне казалось, что я отдыхал долго». Разумеется, всякое мгновение, посвященное отдыху, не может не казаться вечностью рвущейся в бой натуре. «Долго отдыхать» — должно быть связано с опасением, что за это время кто-либо другой успеет больше или, о ужас, опередить его. «Я вскочил и бросился бежать в противоположную сторону», то есть в ту самую, по которой пролегал (до поворота «влево») путь его «звезды». И действительно: «бежала и звезда со мною». Но куда влечет она Гаршина? В направление высших идеалов? Кому стремится он их навязать, привить, внушить? Где то священное место, откуда он, с высоты своего фиктивного, маниакального величия, получит возможность диктовать законы блага и любви? Как называются «неясные очертания» того нечто, куда влечет его пророческий импульс?

Название его — «город», в городе обитают люди: «и, наконец, передо мной открылись неясные очертания города» «Неясные», потому что с неизмеримой высоты ярко сверкающей на небесном куполе личности — звезды, Гаршин может видеть реальное, земное, человеческое (город) неясно, смутно, в бледных очертаниях и уменьшенных размерах, как оно и должно соответствовать законам пространственных соотношений. Помимо того, эту «неясность» можно было бы истолковать как своего рода обычную для борцов с ветряными мельницами психическую задержку, моментальный тормоз в формулировке открытого вопроса. «Что там придется свершать»? К какому результату удастся привести намеченные начинания? Будет ли победа? Над кем: над галлюцинаторным или действительным врагом? Если будет победа, то что она принесет с собою? Какой триумф выпадет на долю «сияющей звезды» личного «я»? Вопросы, однако, предрешены, ибо звезда ослепляет и в виде психического характерного прожектора обезоруживает сознательные элементы личности, приводя человека к аффективному состоянию, граничащему с невменяемостью. «Я ускорил шаги… но на пути моем вырос густой лес из пальм всевозможных видов». «Я ускорил шаги» = скорее на поле битвы! «Я очень люблю пальмы, но тут они сердили меня, потому что я не видел выхода из этого леса. А между тем шум (призыва? — Б.) из города усиливается. Я слышал явственно крики и стоны и пламенно желал поскорее прийти на помощь кому-то» (кому бы то ни было! — И. Б.).

Весьма типичный отдел сновидения. Анализ его не труден и сводится, в общем, к следующему: пальма, пальмовая ветвь — амбивалентный символ: 1) пальма мира и 2) пальмовая ветвь — атрибут победителя. Густой лес пальм всевозможных видов расшифровывается как конечная (впрочем, вернее — бесконечная), идеалистическая цель личной жизни Гаршина. «Пальмы всевозможных видов» означают, конечно, фантастическое достижение первенства и превосходства над всем, что существует: абстракция, ведущая к принципу всесилия, божественности. С ней должно быть связано обесценивание всего реального: постоянный импульс укорачивания окружающего — ради фиктивной цели собственного возвеличения. Значит, это реальное, живущее на земле утилизируется лишь в тех случаях, когда оно совпадает с тенденциозной идеей борца (в перспективе) — победителя об украшении его небольшим количеством «пальмовых ветвей». Временное перемирие, снисхождение к низшим обесцененным элементам (город, люди) становится возможным и даже желательным лишь тогда, когда ничтожное, малоценное, отрицаемое — взывает о помощи. (Фантазии о спасении — «Rettungsphantasien».) Тогда, нагибаясь над этим последним, становится возможной апперцепция согласно схеме: «вверху — внизу». А это ведь и составляет кристаллизационный момент различных реактивных манипуляций духа. Теперь — приходится сердиться на пальмы (вероятно, делать вид, что сердишься), так как «из-за деревьев леса не видно». Лес — это единство натуры, ее всеобъемлющее существо; лес — это «звезда», компас, маяк. Упустив его из виду, можно заблудиться среди массы отдельных деревьев — частичных, случайных и разбросанных функций характера. Чтобы не растеряться и сохранить единство конечной цели, нужна определенная и всегда пребывающая в душевном поле зрения — главная руководящая линия. И только благодаря фиксации на ней допустимы действия, согласующиеся со множеством руководящих линий вторичного порядка. И «сквозь густые верхушки деревьев я с трудом отыскал свою звезду». Конечно, всякий человек для определения и начертания своих действий должен создать аналогичную фиктивную звезду. Как было сказано, без конструкции подобной фикции стало бы невозможным никакое действие. Психическая ладья нуждается в целесообразности и планомерности и лишь при этом условии (наличности компаса-звезды) может лавировать в океане непосредственного жизненного хаоса — при помощи руля.

Нормальный человек — рулевой, намечая и создавая конкретную (хотя, по внутреннему существу, фиктивно-абстрактную) жизненную цель, стремится к ее достижению при полном сохранении душевного равновесия, считаясь с реальными трудностями, препятствиями, подводными камнями, острыми утесами и т.д. Сознательно и здраво ориентируясь в своих путях, он дает повод к предположению, что так или иначе, но намеченная им конечная цель будет достигнута, ибо фикция — звезда немногим повышается над уровнем житейского моря. О невротических натурах этого сказать нельзя: их звезда водружена на наивысшей точке небосклона, их жизненный план представляется в виде крутой, вертикальной линии, образующей с плоскостью земли прямой угол. Их натура — это летательный аппарат с одним лишь принципиальным рулем — рулем высоты. Они шествуют по земле с головой, упорно и гордо откинутой назад и с устремленными в высь глазами.

Мне думается, что в библейском рассказе о трех королях (волхвах-мудрецах), пришедших к младенцу Иисусу с дарами и руководимых во время своего пути направляющей звездой — лежит аналогичный психологический смысл, побудивший королей и мудрецов (представителей наивысших земных достижений) к дальнейшим агрессивным действиям, к дальнейшему возвеличению личности, к идеалу божественного подобия. С точки зрения психологической, эта видимая агрессивность, связанная с приношением даров, соответствует психоневротическим приемам ложно- мазохистического свойства. Короли-представители различных рас и народностей — это символический намек на присущее всему человечеству тяготение к наивысшему достижению победы и превосходства личного «я» над всем миром. Быть может, для этой именно цели и создан человеком фиктивный образ божества.

Но вернемся к дальнейшему анализу сновидения. В фантастическом изживании перспективных успехов на земле, торжества и триумфа в «городе», Гаршин — «король» обращает свои взоры кверху. Что для него, для его сверх- и внечеловеческих душевных компонентов целый лес «пальмовых ветвей», пальмовых растений, питаемых земными соками, когда импульс первенства, божественности обесценил существующее и доминирует над всякими отдельными достижениями реальной славы, удовлетворенности?.. И даже «небо потемнело и сумеречные тени уже двигались». Апогей бредовых достижений! Ибо только его звезда горит ярко на небе. Все остальное потухает во мраке… во мраке, обусловленном, очевидно, световым контрастом между его сверкающим и прочими небесными светилами. Он первый и единственный на небе, он единое божество, не разделяющее ни с кем своей власти и могущества. Еще один шаг и конструированная фикция превращается в вполне законченную галлюцинаторную действительность; еще один шаг в направлении этих характерных путей — и пред нами открылась бы типичная картина параноической конституции. Всецело отрешившись от сущего и до конца восприняв бредовой идеал всемогущего величия, Гаршин обрел бы счастье и душевный покой – как конечной стадии в развитии параноических тенденций.

Но в том то и разница (количественная в динамическом отношении) между созданием невротических механизмов и конституированными процессами параноического заболевания. Невротику не удается полное и бесповоротное отрешение от реальности (конструктивные приемы параноического чувствования в неврозах носят большей частью временный, периодический характер, лишенный фиксации), выражаясь образно, невротик одной ногой прикреплен к земле: пытаясь оторваться от последней, чтобы, соответственно руководящей линии своей натуры, подняться к заоблачными, высотам, он совершает неимоверные психические напряжения, сводящиеся к тенденциозному видоизменению реальности (различные симптоматические приемы) и после миллиона таких, в сущности, бесплодных попыток, подчеркивающих всякий раз все сильнее «чувства малоценности» и вытекающий из такового «мужской протест», он склонен проделать то же самое в миллион первый и т.д. раз, опять-таки для того, чтобы в крайнем ощущении своего бессилие получить возможность для реакции еще большого озлобления, протеста, упорства, бешенства. А это, в свою очередь, дабы, оперируя на платформе такого аранжированного чувствования, еще судорожнее ухватиться за руководящую характерную линию, долженствующую (субъективно) привести его к обычному статическому состоянию обесценение реальности и мужского протеста.

«Лес остался далеко у меня позади». Но «город был в двух шагах от меня». Как явствует из этого положение сновидения, нет возможности сжечь за собой мосты, сбросить оковы социальных форм, нет сил привести свое «я» к анархистскому идеалу полной независимости от директив общественного устройства, этических принципов, навязанной морали; немыслимо реализовать свое фиктивное превосходство над всем живущим. Невозможно, немыслимо, нет сил?.. Нет, в конце концов, нежелательно в виду конструктивной неуверенности, страха и сомнения. Нежелательно? Как же, если это противоречит содержимому всего жизненного плана? Значит, желательно, необходимо, нужно… А страх, колебания, неуверенность?.. Что делать, как разрубить этот Гордиев узел? Очень просто: его нужно разрубить в направлении основного, желаемого, характерного; обесценить жизнь до последней степени, а это равносильно ухождению из нее.

Вот какой вполне осмысленный и закономерный (для Гаршина) исход промелькнул в его душе. В сновидении совершается душевный баланс, перспективно подводятся итоги, из которых нельзя не усмотреть большого актива в психической бухгалтерии Гаршина. Конечно, актив этот относителен и рассматривать его можно только с точки зрения гаршиновской натуры. «И, вдруг, звезда моя погасла». Нет, мы не поверим этому; мы знаем, что в течение дальнейших пяти лет после переданного Гаршиным сновидения, «звезда» еще ярче светила на небе, еще интенсивнее и яснее манила к себе все напряжете душевных сил поэта и, как ни странно может показаться, в последние секунды падение Гаршина в пролет лестницы сверкала, как никогда еще, ослепительным блеском призыва. Бросаясь вниз, Гаршин в сущности летел вверх, ей навстречу, в объятия, благословляя этот единственный, действительно счастливый момент своей короткой жизни, полной невыносимых противоречий и постоянных внутренних конфликтов.

Гордиев узел разрублен, и это привело к душевному покою, к полной психической удовлетворительности. Все люди стремятся только к счастью, к удовлетворению своей личности во всех отношениях. Властолюбие, порабощение других, стояние над всем и всеми, всюду и всегда — вот в чем динамика души нормальных людей и невротиков. Безудержно несутся они к достижению этих заветных идеалов, либо по путям прямой, непосредственной агрессивности (в приблизительной норме), либо по обходным, тяжелым, закулисным путям (в неврозе). И, понятно, чем рельефнее, пластичнее душевные напряжения человека в сторону эфемерной и абстрактно-фиктивной «звезды счастья», тем мучительнее, сложнее дороги прохождения и тем ярче апофеоз, в чем бы он ни нашел свое выражение: в гениальном творчестве, в психоневрозе или в самоубийстве.

Психотерапия, 1913, № 4

garshin2

Запись опубликована в рубрике Бессознательное с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

code